Опрос

Какие рубрики вам наиболее интересны?

View Results

Loading ... Loading ...

Последние комментарии

Максима

Опубликовал Сергей 5 февраля 2012 в рубрике Современная сказка.

МаксимаУже почти не больно. Просто надо отыскивать не только головку булавки, но и её конец и вытягивать строго по направлению. Последние четыре вышли вообще без крови. А дальше никак ничего не нащупывается, хотя кожа лица до сих пор перекошена, стянута — но, возможно, это остаточное ощущение, вроде фантомной боли?
На ощупь щека горячая, напухшая. Так и должно быть, или у меня аллергия? И определённо ещё одна булавка у основания подбородка... Зеркальце. Где-то оно было. Сейчас...
Разбилось. Плохая примета.
И правда, вот она. Перламутровая головка, через два сантиметра выглядывает, поблёскивая, остриё. Вытянуть чисто не получилось, закривило; облизала палец, смазала ранки слюной. Теперь вроде бы всё.
Лицо в осколке зеркала — действительно опухшее, асимметричное, как неудачный блин. Но обещанной красоты не очень-то и жалко.

Жалко человечество.
Открытый воздух. Слишком много света, хотя день пасмурный, влажный. Почти безлюдно. А с другой стороны, что бы я делала, если бы сразу напоролась на толпу?
Улочка неимоверно узкая, особенно вдали, в перспективе. Пройдёшь чуть дальше — и дома сдвинутся стена к степе, раздавят, расплющат, а потом, возможно, и разойдутся, как ни в чем, ни бывало. Зато и справа, и слева много арочных проёмов — ловушек?.. выходов? В одном из них — старик. Возится, устанавливая раскладной стульчик. Мет, старушка. Готовит себе место просить милостыню.
Всё равно. Любому. Каждому.
Я подхожу:
—    Выслушайте меня, пожалуйста. Даже если ничем не сможете мне помочь — выслушайте! Проводится эксперимент. Масштабный эксперимент над... пока у них небольшая опытная группа девушек — именно девушек, потому что расчёт на репродукцию... Мне удалось сбежать. Они говорят, что хотят улучшить человека... человечество... но на самом деле...
Пустые глаза, морщинистая рука лодочкой. Я непонятно объясняю. Эта бабушка, наверное, никогда в жизни не слышала слова «эксперимент». Но всё равно. Я должна.
—    Спрячьте меня! Они же гонятся, ищут... где вы живёте? У вас меня не...
—    Ты подаёшь или что?! — отшатываюсь от внезапного залпа агрессии. — Ходят тут всякие! Вот сейчас позвоню куда еле...
Морщинистая рука ныряет за пазуху. Выныривает. Мобилка.
Бежать.

***

Наверное, просто очень раннее утро. Там, у нас, был рациональный график сна и бодрствования, независимый от астрономического дня. А здесь они все пока ещё спят. Почти все.
Молодой парень в джинсах и чёрной кожанке. Идет неторопливо, на слегка помятом лице довольство жизнью. Откуда-то — от кого-то — возвращается. Куда-то, к кому- то. Впрочем, это не имеет значения.
Подбегаю. В последний момент поскальзываюсь на брусчатке и тыкаюсь носом в шершавую пахучую кожу. Не падаю. Он не даёт упасть. Подхватывает и держит за плечи.
Поднимаю голову. Глаза в глаза:
—    Пожалуйста, помогите мне! Они не могут позволить мне уйти, потому что мне известно об эксперименте... Я вам все расскажу, а вы передайте всем, кому сможете, люди должны знать) Иначе...
Вспоминаю, как выглядит моё лицо: опухоль во всю щёку, стянутая кожа, следы от уколов. Но он не обращает внимания. Он улыбается и облизывает кончиком языка обмётанные простудой губы:
—    Ага, помогу. Пошли.
Ныряем под арку. Наверное, он знает какой-нибудь тайный сквозной проход, способный сбить их с толку, запутать следы. Правильно, это сейчас самое главное. А когда мы будем более или менее далеко, в относительной безопасности, я ему подробно...
—    Да куда ты, стой, тут уже никто не увидит. Давай-давай, живенько, сама. Чёрт, зиппер заел... Ну?
Пытаюсь сбросить его руки. Пытаюсь выскользнуть из их кольца. Пытаюсь оттолкнуть подальше твёрдую грудь в лоснящейся коже. Ничего не выходит, и на рефлексе, от отчаяния резко и коротко бью коленом...
—    Ах ты... Сука! Кретинка! Рожа кривая!..
Бегу, застёгиваясь на ходу: пуговицы через одну, да и те висят на ниточках... Я не должна была. Может быть, потом, после — он бы выслушал, понял, помог...
Вряд ли.
Проход действительно сквозной. Выбираюсь на площадь. Здесь уже пахнет морем. И людей тут уже довольно много, они разбросаны по широкому, слишком широкому для меня пространству рассыпчато, кое-где, как на старинной гравюре. Так даже лучше.
Глубоко вдыхаю. Страшно начать. Любой из них может... меня ведь, наверное, уже объявили в розыск. И никто не знает. Гораздо скорее поверят официальному сообщению по радио, чем странной девушке с распухшей щекой.
Но я должна.
Молодая мама с младенцем — вышла за молоком? — испуганно шарахается в сторону, выруливая коляской, скачущей по брусчатке: ребёнок плачет. Басовито, на всю площадь.
Молочница замахивается на меня половником для сметаны, не зло, а так, почти шутливо: не лезь, мол, не мешай заниматься бизнесом. Несколько прохладных капель попадают на нос и щёку. Слизываю, где достаю. Вкусно.
Дворник слушает внимательно, опершись на метлу, как старый воин на алебарду, Слишком внимательно. Шевелит губами, что-то повторяя за мной, сопоставляет, делает выводы... Отставляет метлу к стене. Охотничьи искры в глазах.
Бегу.

***

Улица упирается в морской берег. И не кончается — уходит к воде бетонной стрелой пирса. Бежать вперёд, не сворачивая. Преследователи будут удивлены, когда мои следы просто кончатся там, на краю, над зеленой водой...
Так и случится, потому что там, вдали, пришвартована лодка. Согбенный силуэт человека, сидящего на кнехте с удочкой, чётко темнеет на фоне посветлевшего неба. День всё-таки будет ясным. А тот человек, рыбак, он же поможет мне! Я не имею права в это не верить.
Бежать по пирсу так хорошо. Так много воздуха, воды и света. Жизни. Жаль, что он заканчивается слишком быстро.
Рыбак не поднимает головы. Я присаживаюсь рядом, на соседний кнехт. Негромко;
—    Послушайте...
Он по-прежнему неподвижен, однако по внезапному напряжению плеч и шеи я понимаю: слушает. Наверное, он прав. Не показывать виду, что мы вступаем в сговор. Рассказываю вполголоса, глядя в сторону и вниз, на колеблющееся стекло морской поверхности с водорослями и медузами в зелёной толще.
Я уже утрясла, систематизировала свой рассказ, он не рвётся больше в сумбурные клочья, не прорастает бессвязными призывами о помощи. Почти спокойно, логично, по порядку. Об эксперименте, который ставит над людьми иная, нечеловеческая раса. О нас, опытной группе девушек от восемнадцати до двадцати двух лет. О наших прооперированных лицах и душах. О моём побеге. О том, что нам, наверное, ещё можно спастись. И мне. И другим. И человечеству.
Его лодка чуть заметно покачивается, пришвартованная к пирсу. Он увезёт меня. Увезёте, правда?!
Кладёт удочку. Поднимается.
И внезапно резким движением толкает меня в грудь. Я лечу в пустоту.
В оглушительный, слепящий, обжигающий холод.

***

Выбраться на берег трудно, потому что камни сплошь поросли скользкими водорослями, а невидимое волнение моря не даёт удержать равновесия, сбивает с ног, тянет обратно. Всё-таки выползаю. Мокрую одежду тут же прошивает ледяным ветром.
Ковыляю по неровным плитам вдоль берега. Как на ладони, — с какой точки ни смотри. А необходимо спрятаться, скрыться. Кто-нибудь должен мне помочь.
Иногда, кажется, что легче спастись, затеряться самой. Но так думать нельзя.
Навстречу идет женщина. Молодая, в дешёвой курточке и платке. Идёт вдоль берега, что-то? — или кого-то? — высматривая из-под руки козырьком. Хочется развернуться и бежать опрометью, не оглядываясь.
Ускоряю шаги. Подхожу:
—    Здравствуйте. Я хочу вам...
Она всплескивает руками:
—    Ничего себе! Ты же вся промокла, да как это так угораздило? А что у тебя с лицом? Ой, бедняжка... пошли, пошли.
Сдёргивает платок, обматывает мою мокрую голову. Берёт меня за руку и, развернув спиной к морю, целеустремлённо ведёт куда-то. А как же то, что она искала? Или она искала — меня?!
Всё же рассказываю ей. Скомкано, почти равнодушно. Она кивает в такт моим словам и нашему всё убыстряющемуся шагу. Местами издаёт сочувственные междометия. Я не верю в её сочувствие. Я вообще ей не верю.
Нет! Ни за что!! Нельзя!!!
Верю.

Мы подходим к низкому широкому строению без окон, с одной двустворчатой дверью. Женщина нажимает на кнопку при входе; дверь открывается наружно, очень толстая на ребре. За ней — ступеньки вниз. В бункер. Наверное, какой-то другой вход. Не хочу!..
Отталкиваю ее, вырываюсь, бегу.

***

Мы сталкиваемся в сплетении узких улочек, нос к носу, глаза в глаза, неожиданно, вопреки теории вероятности: два маленьких шарика в огромном лабиринте. Я её не помню. Узнаем друг друга по синюшным точкам по краям лица. Но её лицо — и вправду невыразимо прекрасно.
—    Ты тоже? — спрашивает она.
Киваю.
—    Давно?
—    Не знаю... Тут было утро. Да, уже давно.
—    А я только что. Но они, кажется, успели сообщить... Ты сама выдёргивала булавки?
—    Сама. Видно?
—    Главное, чтобы заражения не было. Распухло, ужас. Я дождалась, пока снимут.
—    Наверное, правильно сделала... Но я не смогла.
—    И как ты?
—    Никак. Пока.
Слышатся шаги. Где-то близко, на одной из соседних улиц. А может быть, и не очень близко — здесь хорошая акустика. Только запутанная так, что практически невозможно определить направление звука.
Но она всё-таки срывается с места;
—    Пошли! Там человек!
—    Зачем? — спрашиваю устало.
—    Надо ему рассказать! Он нам поможет!
—    А если нет? Ты же сама сказала, что они уже сообщили о тебе. А обо мне так несколько часов назад. Вдруг он...
Она смотрит на меня во все глаза. Прекрасные и чистые. как море.
—    Лучше отсидеться здесь, — всё-таки говорю я. — До темноты. Безопаснее.
—    Лучше пускай люди тысячу раз обманут меня, — чеканит она, — чем я...
—    ...перестану им верить.
Это максима.
Их не один десяток — заложенных в нас моральных максим, и каждая из них незыблема, как мир. Должны быть незыблемы. Все. И если у меня не всегда получается верить людям и подставлять им же вторую щеку для удара — это ошибка, погрешность, аллергическая реакция, как асимметричная опухоль на моём лице. Может быть, потому, что я не дождалась окончания реабилитационного периода после операции. Сама, с болью и кровью по-вытягивала булавки.
Той, другой, рядом уже нет. Побежала на шаги. С верой, что её спасут»

***

Кажется, что мало света. На самом деле это иллюзия, потому что освещение тут — идеальное для человеческих глаз. Длинный коридор, белые стены. Моя очередь ещё не подошла.
Дожидаюсь. Подхожу к столу, присаживаюсь, беру шариковую ручку, придвигаю к себе кипу бумаг. Нужно подписать каждую страницу. Это гак по-человечески. Пока эксперимент не завершён, они даже в таких мелочах всячески подстраиваются под нас, людей.
Страница за страницей — отчёт о наблюдении за моим экспериментальным выходом в город. Не читаю, просто ставлю роспись внизу, на полях. Подпираю щеку свободной рукой: опухоль уже не горячая и гораздо меньше. Страшно представить, какой я сделаюсь красавицей.
И последний документ, две строчки под канцелярской шапкой: совершеннолетия достигла, являюсь дееспособным лицом, участие в эксперименте принимаю добровольно. Сколько раз я уже подписывала эту бумажку?.. не помню. Но они скрупулёзны в канцелярских делах. Как люди.
Люди скоро станут другими. Лучшими. Сначала мы, опытная группа. Потом наши дети. Когда-нибудь — всё человечество.
Все до единого будут счастливы. И никто не уйдёт обиженным.
Это максима.

Читайте также:

ОКАЧУНДРА.
МЫС МАЯМ-РАФ
ЛИЦОМ К ЛИЦУ
Герои белого братства

Похожие записи:

  1. ДАР ТЕМНОЙ ЛУНЫ
  2. МАЛЬЧУГАН ИЗ ПОСЛЕЗАВТРА

Написать комментарий

RSS

rss Подпишитесь на RSS для получения обновлений.